– Здрасте, – ответил Костя, удивленный этим визитом.
Раньше местный богач не удостаивал своим вниманием приезжего горожанина, живущего в старом домишке. Но, похоже, внимание фермера привлек не хозяин дома, а его гостья.
Даже не взглянув на Костю, Садырин уставился на девушку с умильной улыбкой на толстом лице:
– Клена Андреевна, я, наверное, смогу вам помочь. Ну, я имею в виду, в поиске оставшихся староверов. В соседнем селе, Рыжково, есть две семьи, которые как раз жили в скиту, то есть не они сами, а их предки, деды с бабками. Давайте завтра прямо туда, в это Рыжково, и съездим. А потом можно и до самого скита махнуть. Я, значит, с утра разнарядку сделаю да в банк смотаюсь, а потом и махнем. Ну как?
«Клена Андреевна? – мысленно переваривал новое событие Костя. – Неужели ее так зовут?»
Резунова почему-то не обрадовалась садыринской инициативе, напротив, ее брови нахмурились, а тонкие ноздри сердито раздулись.
– К сожалению, я не смогу, – отчеканила она. – С утра мы с Константином Ильичом собрались в лес.
Рифмы, роившиеся в Костиной голове, моментально вылетели. Их место заняла прочно застрявшая мысль: «Откуда она меня знает? Ведь я не представлялся. Кто дал ей мои координаты?»
– Жаль, – скис Садырин и метнул недобрый взгляд на Костю. – Мне показалось, что вы всерьез заинтересовались нашим скитом. Ну тогда, может, вечером?
По всему было видно, что этот человек не привык сразу сдаваться.
– А вечером у нас литературные посиделки, – вдруг нашелся Константин. – И если у вас есть что показать, к примеру, стихи или рассказы, то милости просим. Новичкам у нас всегда рады.
Клена с благодарностью посмотрела на него, улыбнувшись уголками губ.
– Ну- у, это не про нас, – фыркнул Садырин. – Стихоплетством сроду не занимался. Наше дело – земля. Пахота, сев да уборка. А стихами пусть другие пробавляются. Если они кормят, то отчего не сочинять? Каждому свое.
С этими словами фермер ушел не попрощавшись.
– Сволочь, – с тихой злостью произнесла Клена, усилив свою эмоцию треском раздавленной в зубах карамельки.
– Почему? – остолбенел Костя, еще не переваривший предыдущих новостей.
– Шары подкатывать начал, скотина. Я с ним хоть и демократично, но в рамках. Дистанцию держать я умею. А то мужики с ходу начинают интервью в первое свидание переделывать. И этот туда же, боров неотесанный. Мой демократизм принял чуть ли не за кокетство.
– Он что, начал к вам приставать? – не сразу догадался Костя.
– Ну, до рукоприкладства, конечно, не дошло, но глазенки замаслились. Я эти дела быстро засекаю и на корню пресекаю, – срифмовала Клена и усмехнулась.
– Скажите, а откуда вы меня знаете? – все же задал он свой застрявший вопрос.
– Да кто же вас не знает? – с легкостью начала она, но поперхнулась (очевидно, карамелькой) и закашлялась.
Костя предупредительно налил в чашку воды и подал девушке. Та отхлебнула немного, успокоилась и продолжила объяснение:
– Вас порекомендовал тот же Садырин. Говорит, у нас поэт залетный объявился. Я уцепилась за информацию, мол, кто да откуда? Ну и путем логических выкладок догадалась, что вы тот самый Неустроев. Автор знаменитого «Дирижабля». Я ведь трижды была на концерте «жаблей» и вместе со всеми вопила, чуть голос не сорвала:
Всё суррогат – и даже твои глаза,
с синими линзами,
лгут. Лишь не порочны гроза
и небо, с звездными ливнями!
Все суррогат: и даже твои слова,
в ночных объятиях —
все фальшь. Но стихия права
и невинна, как божье зачатие…
Пропев куплет, Клена радостно уставилась на поэта. Его реакция оказалась не той, что она ожидала. Сцепив лежащие на столе руки и вперив взор в линялый узор клеенки, он долго молчал. Клена заерзала, уже приготовилась задать вопрос, как вдруг он заговорил, медленно и сухо:
– Эту песню группа исполняла на концерте всего один раз. Вы не могли ее слышать трижды «вживую». Текст я сразу же переделал. Весь этот спектакль – домашняя заготовка? Вы прикатили сюда ради статьи о поэте-отшельнике Неустроеве? Говорите правду, или я выставлю вас отсюда!
И вновь наступившую тишину оттенило жужжание мухи и тиканье часов. Клена теребила край носового платка и искала подходящие слова. Как только пауза угрожающе затянулась, и Костя поднял руку, должно быть, для того, чтобы указать коварной обманщице на дверь, она жалобно заговорила:
– Константин Ильич, простите меня, а? Я дура. Переоценила свои возможности. Думала, причешу уши… кхм! То есть я хотела сказать, разведу по легкому… Переиграла, одним словом. Простите меня, а?
Он тяжело вздохнул, поднял глаза на ее безвольно лежащие руки, привычно пожевал губами, коротко отрезал:
– Оставайтесь.
2
– Давайте, я вам помогу. Вот здесь подержать, да?
Покосившись на девушку, Костя с обреченным видом кивнул. Еще пару часов назад ему и во сне не могло присниться, что чинить забор придется на пару с пышноволосой представительницей одной из древнейших профессий по имени Клена. После чая он оставил ее в доме, бросив на ходу: «Вы тут отдыхайте, а у меня дела», и, вооружившись инструментом, отправился в огород. Но не прошло и четверти часа, как она прискакала к нему, полная жизни и боевого задора.
Плотно сжав рот, он что есть силы бил молотком по шляпке гвоздя и вполуха слушал ее болтовню. Теперь речь шла об истории здешних мест. Про себя он дивился необычайно широким познаниям Резуновой и невольно любовался ее речью, стиль которой напоминал древние баллады.
– Вы только не обижайтесь, но я реально тащусь от ваших стихов, – она внезапно сменила тему, а заодно и словарный запас. – В самом заповедном месте я храню именно «жабловские» синглы. Зацените!
– Хм. Интересно взглянуть на ваше самое заповедное место, – сказал Костя, сосредоточенно роясь в ящике с гвоздями.
Не найдя достойного ответа, Клена двусмысленно хихикнула, но тут же сделала серьезную мину и спросила:
– А вам нравится Волошин?
– Волошин? Никогда не думал об этом. Я его мало знаю.
– Странно. Но вы живете и думаете по- волошински. У него есть что-то вроде завещания поэту. Ну, вроде кодекса. Мне кажется, у вас все по этому кодексу – и творчество, и жизнь…
– Хм. Например?
– Ну- у… Я не помню дословно… Кажется, там есть такое правило: если тебя современники хвалят, то не верь им, они не поняли твоей правды. За правду тебе заплатят руганью, клеветой и камнем.
– Ортодоксальная, но справедливая мысль. И что, по-вашему, я не верю хвалебной критике?
– Разве нет? А кто полчаса назад отчитал меня как школьницу? А ведь я, между прочим, искренне говорила.
– Ладно, простите, если обидел.
– На вас трудно обижаться.
– Даже так?
– Угу. Поэт тот же ребенок. Непосредственный, своенравный, но очень милый.
– И на том спасибо.
– Вы суеверный? – вдруг без всякого перехода спросила Клена, прикрывшись ладонью от слепящего солнца и глядя куда- то вдаль.
– Что? – не понял Костя и посмотрел туда же.
– Загадаем? Вот если этот юноша на брусничной «Хонде» остановится возле нас, то сегодня вечером произойдет событие с сумасшедшим кайфом.
– Загадывайте, – пожал плечом Костя и хмыкнул со скрытым сарказмом: – Если без кайфа не можете существовать.
– А вам что же, типа наплевать?
– Типа того.
Возле них с оглушительным треском остановился новенький японский мотоцикл, за рулем которого сидела симпатичная наездница в черной косухе и коротких кожаных шортах, открывавших стройные загорелые ноги.
– Здравствуйте, Константин Ильич! – блеснув зубами, крикнула наездница.
– Здравствуй, Феня! – сдержанно ответил Костя и зачем-то потрогал только что приколоченную перекладину.
– А занятие клуба не отменяется? – расстегнув шлем, уже тише спросила Феня.
– Нет. Отчего же? Если народ соберется, то пожалуйста. Я как бы всегда на месте. А у тебя есть что показать?
– Не-а! Я в качестве вольноопределяющегося слушателя. Вот бы вас послушать, а?
– Это исключено. Мы, кажется, обо всем договорились. Зачем из пустого в порожнее переливать? – проворчал Костя и отвернулся к своему забору.
– Извините, я не хотела. Просто…
Феня надула губки, а затем посмотрела на Клену. В этом взгляде было все, что думает семнадцатилетняя девчонка о старшей, читай, старой сопернице, утратившей свежесть и благоухание юности.
– Ну, я поехала. У нас сегодня последний звонок. Марьсергеевне надо цветов купить…
Мотоцикл, взревев двигателем и сверкнув на солнце брусничными крыльями, увез юную Феню в соседний поселок Бобров, где находилась средняя школа.
Костя внутренне приготовился дать отпор любопытной корреспондентке, которая несомненно полезет с расспросами по поводу Фени и занятий клуба. Но его предосторожность оказалась напрасной. Клена молча проследила за тем, как последний гвоздь в три удара вошел в сухое дерево, точно нож в масло, а затем со свойственной ей непринужденностью оставила хозяина огорода одного. Убежала, напевая мелодию из репертуара «Дирижабля».