— Вот! — сказала Алла, явно тяготясь необходимостью общаться со мной. — Мы к тебе…
— А что случилось?
— Его… его… за-за-бра-а-а-ли-иии… — борясь с рыданиями, объяснила Пейзанка.
— Кого?
— Кирю-ю-юшу-у…
— Кто?
— Какие-то мужики в плащах…
— Ты кому-нибудь говорила? — спросил я.
— Говорила, — объяснила Алла, с интересом вглядываясь в меня. — Говорила профессору. А он сказал, что Гуманков знает, что нужно делать, и куда-то ушел. Ну и что будем делать?
— Не знаю. Наверное, докладывать руководству… А что еще?
Позвали руководство, которое в целях достижения чувства полной завершенности досасывало очередную бутылку из общественных фондов. Властно, покачиваясь, товарищ Буров несколько секунд смотрел на Пейзанку с полным непониманием, потом икнул и кивнул Другу Народов.
— Что случилось? — гнусненько поинтересовался тот.
— Уше-ел! — с плачем ответила она.
— Поматросил и бросил! — осклабился замрукспецтургруппы.
— Он пропал! — вмешалась Алла.
— Ну и пропади он пропадом! — в сердцах крикнул Друг Народов. — Алкаш! Все мы пьющие, но не до такой же степени!
— Куда пропал? — шатнувшись, уточнил товарищ Буров.
— Неизвестно, — сообщил я. — Ушел с какими-то людьми… В плащах…
— То есть как в плащах? — В голосе товарища Бурова забрезжил смысл.
— А вот так — пришли и забрали!
— То есть как это забрали? — мучительно трезвея, возмутился рукспецтургруппы.
— А он сказал, когда вернется? — побледнел Друг Народов.
— Нет, он сказал, что в Париже за стихи деньги платят! — ответила Пейзанка.
— Мне это не нравится! — все более осмысленно глядя на происходящее, вымолвил товарищ Буров.
— Соскочил! — вдруг истерически засмеялся Друг Народов. — Точно соскочил! Всех надул!
— Спокойно. Без паники! — приказал товарищ Буров, и я понял, что в некоторых случаях руководящая туповатость — как раз то, что нужно.
— Звонить в посольство?! — чуть не плача, закричал Друг Народов.
— Если через два часа не вернется, будем звонить в посольство! — постановил товарищ Буров.
Около часа мы просидели в моем номере, вздрагивая от каждого скрипа и шороха. Однажды зазвонил телефон. Друг Народов бросился на него, как кот на мышь, крикнул в трубку жалобным голосом: «Алло, говорите, вас слушают!» Но говорить с ним не захотели. Наконец товарищ Буров не выдержал, сходил в штабной номер и принес бутылку «Белого аиста», которую я некогда сдал в общественный фонд. Выпили и закусили моими галетами.
— Ну кому он здесь нужен! — снова заголосил Друг Народов. — Языка не знает! Пьет! Тьфу!
— На себя лучше наплюй! — сварливо крикнула Пейзанка, только-только начавшая успокаиваться, прикорнув у Аллы на коленях.
Постепенно в моем номере собрались и все остальные. Торгонавт принес бутылку водки и хорошие консервы. Пипа Суринамская, одетая во все новое, велюроворазноцветное, выставила перцовку, копченую колбасу и балык. Гегемон Толя добавил банку солдатской тушенки, ровесницу первого семипалатинского испытания, и водку производства нижнетагильского комбината.
— Говорят, в ней железа много! — пошутил он.
Выпивали и закусывали грустно, как на поминках. Потом заговорили о безвременно соскочившем Поэте-метеористе: мол, неплохой человек был, хоть и пьющий.
— Он даже стихи нам ни разу не почитал! — вздохнула Алла.
— Может, это и к лучшему! — не согласился Торгонавт.
— Это ж какое здоровье надо иметь, чтоб так пить! — высказалась Пипа Суринамская. — Мой-то генерал так только до майоров хлебал. Бывало, с замполитом натрескаются и на танке охотиться едут… Мясо в доме никогда не переводилось…
— О чем вы говорите! — взблеял Друг Народов. — Если б он знал язык… Был энергичным, предприимчивым…
И в этот самый миг, да-да, именно в этот самый миг дверь распахнулась и в номер вступил победительно ухмыляющийся Поэт-метеорист. В правой руке он держал роскошную, перевязанную алым бантом коробку с надписью «Пьер Карден», под мышкой — какую-то зеленую папку, вроде почетного адреса, а в левой руке висела авоська, набитая пакетами, похожими на наши молочные.
— А я думаю, куда это все подевались! — заявил вернувшийся.
— А вот мы сидим и думаем, куда это вы подевались! — съехидничал Друг Народов.
— Мне премию вручали…
— Какую премию? — подозрительно спросил товарищ Буров.
— Денежную! — исчерпывающе объяснил Поэт-метеорист, бросил на стол авоську с пакетами и полез в карман. — Вот, Толяныч, твой чирик, как договаривались, с премии…
Гегемон Толя внезапно получил назад деньги, которые, конечно, уже вычеркнул из своей жизни.
— А это, Машка, тебе… От Кардена и… от меня! — Поэт-метеорист протянул зардевшейся Пейзанке коробку.
— Сколько же это стоит? — в ужасе спросил Торгонавт.
— Почти пять штук! На всю премию… А на сдачу винища купил… В пакетах. Очень удобно — не бьется и посуду сдавать не нужно…
— Какая еще такая премия? — сурово повторил свой вопрос товарищ Буров.
— За стихи…
— За стихи? Не смешите людей! — подтявкнул Друг Народов.
Поэт-метеорист глянул на него тем особым презрительным взором, каковым обладают лишь долгосрочно пьющие люди, и, не говоря ни слова, раскрыл зеленую папку-адрес.
Внутри оказался сдвоенный вкладыш из атласной бумаги, на которой золотом было оттиснуто (Алла перевела вслух):
Господину Кириллу Сварщикову (СССР) присуждается поощрительная премия Международного конкурса имени Аполлинера за лучшее анималистическое четверостишие.
Генеральный президент
Всефранцузского общества защиты животных»
Подпись. Печать.
А рядом, тоже золотом по атласной бумаге, были напечатаны два четверостишия, точнее, оригинал и французский перевод премированного четверостишия:
Мы с тобою — городские чайки,
Мы давно забыли запах моря,
Мы всю жизнь летаем над помойкой
И кричим с тоской: «Мы — чайки, чайки…»
— Поздравляю! — веско произнес товарищ Буров и осуществил поощрительное рукопожатие.
— Это ж сколько за строчку получается?! — восхитился Торгонавт.
— Добытчик! — с этими словами Пипа Суринамская обняла и расцеловала Поэта-метеориста.
— Ладно уж… — смущенно отстранился он. — Как сказал поэт Уитмен, чем болтать, давайте выпьем!
В пакетах оказалось красное сухое вино, и если бы там было молоко, его бы хватило минимум на неделю, а вино выхлестали за какие-нибудь полчаса. Туда же последовало и все остальное. Поколебавшись, Торгонавт притащил бутылку лимонной водки, припасенную, видимо, на черный день, и когда он откручивал пробку, я заметил, что на его безымянном пальце вместо Медного всадника нанизан аляповатый перстенек из дешевого желтого металла.
— Поэма Рылеева «Наливайко»! — приказал Поэт-лауреат.
Затем пьяная щедрость овладела и Другом Народов: он выставил бутылку виски, прикупленную для подарка кому-то в Москве, а я, чтобы не отстать, — банку икры, которую так и не смог продать, несмотря на приказ супруги моей практической Веры Геннадиевны.
— В следующий раз берите икру только в стеклянных банках! — посоветовал Торгонавт. — В железных, как у вас, покупать боятся… Бывали случаи, когда наши впаривали кильку с зернистой этикеточкой!
Потом пели:
Хас-Булат удалой,
Бедна сакля твоя…
Золотою казной
Я осыплю тебя…
Дам коня, дам кинжал,
Дам винтовку свою,
А за это за все
Ты отдай мне жену…
Начали дружно, хором, но постепенно те, кто забыл или не знал дальше слова, замолкали. Я сошел с дистанции где-то в середине, когда начал проясняться вопрос о том, что молодая жена Хас-Булата состоит в нежных отношениях с князем, пытающимся выторговать ее у мужа. До конца смогли допеть лишь Пипа Суринамская и Гегемон Толя. Честно говоря, я понятия не имел, что все закончится так скверно, мне почему-то всегда казалось, что они договорятся. В общем, Хас-Булат убил свою неверную жену — «спит с кинжалом в груди», а князь снес Хас-Булату саблей голову — «голова старика покатилась на луг…».
Появился Спецкор, сообщил, что наше хоровое пение разносится далеко по ночному Парижу, и выставил свою бутылку зеленогрудой, уже начинавшей исчезать из продажи «андроповки».
— «Прощай, мой табор, пью в последний раз!» — провозгласил Поэт-метеорист, закусил и рассказал, как у них в Союзе писателей направляли поздравительную телеграмму автору этой знаменитой песни, но на почте ошиблись и вместо «пою» отстукали «пью». Старикан страшно обиделся, так как увидел в этом намек на беззаветную любовь к алкоголю, которую он пронес через всю свою долгую жизнь.
Ко мне подсел пьянехонький Торгонавт и с доверительной слезой, совсем по-рыгалетовски, поведал свою печальную историю мальчика из творческой семьи, насмотревшегося на мытарства родителей-вхутемасовцев и выбравшего себе профессию понадежнее. Нет, сначала он хотел стать инженером — тогда это еще ценилось, но отец подхалтуривал — красил праздничное оформление для большого универмага — и всегда брал с собой сына, подкормиться. Было это после войны, а бездетная директриса магазина всегда угощала или конфетами, или эклером.