Подросший Валерка учился в институте и считал себя совершенно взрослым и уже состоявшимся мужчиной. Через полчаса после ухода отца он закрывал ставни и занавешивал окна. После этого в комнату, «незаметно» для остальных жильцов, юркала замужняя соседка — знойная легкомысленная женщина.
В тот день отец почему-то вернулся с полдороги и застал воркующих голубков. То ли ему кто-то нажаловался, то ли он и в самом деле что-то забыл, — Валерка так никогда и не узнал.
Отец рванул дверь с такой силой, что удерживавший её створки хлипкий крючок разогнулся. Валеркин родитель стоял в дверном проёме злой, оскорблённый, с подрагивающим подбородком. Пауза перед предстоящей расправой явно затягивалась. Наверное затем, чтобы женщина смогла одеться и уйти.
Та, похватав одежду, незаметно удалилась.
Отец хлопнул ей вслед дверью и схватился за пояс, судорожно расстёгивая его некстати заевшую пряжку.
— Что за блядство? — с досадой отметил он то ли в адрес пряжки, то ли по поводу увиденного и, оглянувшись на портрет, осёкся. — Хотя бы в память о матери постеснялся здесь притон устраивать…
— Я её люблю! — не нашёлся с ответом Валерка.
— Чужую жену любишь? Сопляк! Сколько у тебя ещё таких жён будет?.. — отец рванул наконец поддавшийся ремень и, сложив его вдвое, шагнул к сыну.
Старая, уже забытая сценка из детства повторилась.
В Валерке что-то щёлкнуло и его повело…
Сильно оттолкнув отца, он метнулся к простенку и схватил топор. Детская обида всплыла откуда-то из глубин подсознания, словно чёрное облако, и накрыла его волной дремавшей все эти годы ненависти.
— Только попробуй!.. — но отец иронично сощурился и шагнул вперёд. Навстречу.
Штрафбат отступать не умеет.
— Только попробуй! — снова предупредил Валерка. — Зарублю!!!
Они стояли друг против друга, с остановившимися невидящими взглядами и были очень похожи в этот момент — ненависть делает людей похожими. Она даже умеет их сближать. Правда, для этого её, эту ненависть, надо пережить и преодолеть.
Постепенно разум начал возвращаться в их разгоряченные головы. Отец швырнул ремень Валерке под ноги, бесслюнно сплюнул, развернулся и ушёл. Валерка же, отдышавшись и придя в себя, с изумлением обнаружил зажатый в руке топор, не понимая, как тот в ней оказался. Накатили усталость и безразличие. Рука безвольно опустилась, топор из неё выскользнул. Падая, он больно ударил Валеркину стопу тяжёлым железным обухом. Валерка зашипел, но тут же забыл о боли.
Внутри болело сильнее.
…Людям свойственно придумывать вину там, гдё её нет, и раскаиваться в так и не реализованных мыслях.
Валерке не хотелось верить, что именно эта неприятная история положила начало как-то вдруг сразу развившейся болезни отца, но тот стал сдавать на глазах. Сильный и гордый человек за неполный год превратился в жалкого и склочного старика. Он часами сидел, сгорбившись и уставившись в одну точку, а если и разговаривал с Валеркой, то совершенно равнодушно, односложно отвечая только на заданный ему вопрос. Впрочем, чаще всего он эти вопросы просто игнорировал.
Валерка старался сдерживаться, не заводиться, но молодость — пора горячая и надолго его не хватало. Это уже потом нам становится стыдно за свои продиктованные эмоциями слова и поступки. Стыдно за всё. Даже за мысли и желания. Спустя годы многое захочется вернуть и изменить, сделать иначе. А пока…
Пока Валерка разрывался между учёбой и ночными дежурствами. Между проявлявшими к нему повышенный интерес красивыми однокурсницами и… больницей, куда накануне увезли отца. Он с утра ненадолго забегал в его палату, нетерпеливо высиживал на краешке стула положенные минуты вежливости и рвался из мрачных больничных стен на волю.
В то утро всегда сдержанный отец был не похож на себя самого. Он вдруг схватил Валерку за руку, потом долго шевелил губами, явно репетируя заранее заготовленную фразу, и вдруг выдал совершенно на себя не похожее:
— Валерик, я всегда тебя любил… Если что, ты прости дурака старого, за ради Бога… Не держи на меня зла, хорошо?
— Ну чего ты, пап… — смутился Валерка. — Не надо…
— Да нет, я так, просто… Ты бы принёс мне бутылочку минералки, а? Минералки хочется так, что хоть кричи…
— Сейчас, пап, я сейчас сбегаю… — засуетился перепуганный Валерка.
По пути ему попалась старая французская булочная.
Вдохнув аромат свежеиспечённой сдобы, Валерка поражённо застыл. Сводящий с ума запах, проникнув в глубоко в душу, всколыхнул давно забытое.
«Мама, купи булочку…»
Зайдя в булочную, Валерка купил обильно усыпанное сахарной пудрой сердечко и большую французскую булку. Эта покупка сразу же подняла ему настроение, и вызванная странным поведением отца тревога отпустила.
Отсутствовал он чуть более часа.
Минералки поблизости от больницы не продавалось, и отец это хорошо знал.
Когда Валерка вернулся, пить её было уже некому. На койке, где только что лежал больной отец, лежал свёрнутый полосатый матрац.
Жизнь продолжается. Есть у неё такое свойство — продолжаться вопреки всему.
Через полтора года Валерка женился. Он встретил ту — единственную. Полюбил, сделал предложение и женился.
Его молодую жену звали Галочкой.
Их первое совместное утро началось с её счастливой улыбки. После брачной ночи, переполненной тихим шепотом, шорохами и нежными ласками, осмелевшая Валеркина рука вслед за солнечным зайчиком бродила по коже млевшей от его прикосновений Галочки… В том месте, где талия плавно переходит в бёдра, она остановилась, ощутив мелкую россыпь невидимых глазу уплотнений.
— Что это у тебя, Галчонок? — машинально спросил Валерка.
— Это?.. Так… Чепуха… — рассмеялась Галочка. — Когда была маленькой, на мне загорелось платье. Нечаянно. Пока тушили, оно успело сгореть. А здесь, — и Галочка положила свою ладонь на Валеркину, — и тут, — и она перенесла её на выглядывавшее из-под одеяла плечико, — остались шрамики. Их совсем не видно… — и, приподнявшись на локте, она строго взглянула в глаза молодого супруга. — Ты не разлюбишь меня из-за этого?
— Не разлюблю! — улыбнулся Валерка. — А где вы тогда жили?
После этого вопроса уже стрелявшее в первом акте ружьё выстрелило снова и попало в Валеркино сердце ещё раз.
— В сталинке, на Полухина, — улыбнулась в ответ Галочка.
Через год после этого разговора у Валерки и Галочки родился сын.
А ещё через десять лет — дочка.
Маленькая Лиса.
Впрочем, все эти события случились не скоро, и до того дня, как в роддоме на Шаумяна в молодой бакинской семье раздался первый крик сначала мальчика, а потом — девочки, ставших продолжателями их рода, — много воды утекло.
Рассказывать об этом долго. Но мы не торопимся.
Глава 2
Мама-Галя, юность
Галине было двадцать пять, и она твёрдо знала — замуж надо выйти девственницей!
Иначе — позор!
Вздохнув, она в который раз вспомнила, как безрассудная соседская Инка бегала к какому-то командированному белорусу. Белорус отчего-то на ней не женился. Вот ужас!!!
Потом говорили разное. Даже то, что тот был женат и что у него есть годовалый сынишка.
Уму непостижимо!!!
Впрочем, чего это мы вдруг об Инке?
Вообще-то Галина сразу поняла, что обе дочки соседа-завмага, и Инка и Рита — оторвы!
От строжайшего папаши, державшего сумасбродных дочерей словно в тюрьме, они друг за дружкой — с разницей в год — убежали с мусорными вёдрами. Сначала так неудачно опозорившаяся Инка, а затем — так и не успевшая опозориться Ритка. Со стороны это должно было выглядеть так, будто их «украли».
Отец Галины по этому поводу сказал, что у завмаговских дочек плохо с фантазией, а у их родителя — с сообразительностью. Трезво взвесив слова отца и свои шансы, Галина решила, что ей нужна очень хорошая фантазия.
Уж очень сообразительным был её отец. Не чета дураку-завмагу.
А ещё Галина решила, что такого как с Инкой и Риткой с ней никогда не приключится!
«Ни за что на свете! Тем более что у неё есть её Павел. Он у неё всегда такой деликатный, обходительный, надёжный и…»
Что там скрывалось за этим «и» она старалась не думать, но твёрдо знала — там, в будущем, её ждёт счастье. Галина очень хотела быть счастливой.
Для счастья нужно было платье. Шёлковое, с вышивкой и пышными, колокольчиком, рукавами.
Устроить платье взялась самая близкая из подруг — Надька.
«Надеждой» Надьку никто никогда не называл — не того полёта птица. Да и птица ли? Птицы, какие ни есть, приносят пользу, а у Надьки была репутация неудачливой аферистки.