Олег Агранянц - Дипломаты, шпионы и другие уважаемые люди. Страница 37

Вдруг открылась дверь и появился лохматый субъект, как впоследствии мы узнали, личный шофер Зои Михайловны. Он повелительным тоном распорядился:

— Зоя Михайловна, пора домой. Пришел Петр Петрович, очень ругается.

Зоя Михайловна сразу сникла, сжалась, виновато извинилась и тихонько ретировалась.

Мы молчали, потом Чивилихин произнес:

— А вы говорите: татаро-монгольское иго!

Но это еще не все.

Через полгода в этот город приехал новый первый секретарь обкома партии, мой давний знакомый по райкому комсомола. Зоя Михайловна ему понравилась, он развелся, развелась она — и отпраздновали свадьбу.

Дела у него в области пошли плохо. Возникли конфликты, я толком не знаю, какие, но его сняли. Некоторое время он проработал в аппарате ЦК.

Последние сведения, которые я имею о нем, относятся к концу восьмидесятых. Тогда он работал директором дома просвещения в Москве, а Зоя Михайловна — там же экскурсоводом.

Жили они счастливо.

Ну чем не история для мыльной оперы!

В Якутск, куда я прилетел вместе бригадой ЦК партии, я привез подарок от жены моего начальника того времени А. Адамишина. Подарок этот предназначался даме, с которой она познакомилась в санатории на юге, супруге министра юстиции Якутии, человека очень гостеприимного. Я несколько вечеров провел у него дома.

В Якутске я выступал, кроме прочих мест, в Министерстве юстиции, в Министерстве внутренних дел и в Комитете государственной безопасности. В Министерстве юстиции в зале сидели одни якуты, в Министерстве внутренних дел — наполовину якуты, наполовину неякуты. В Комитете государственной безопасности якутов не было.

— Я здесь работаю уже двадцать пять лет, — прокомментировал эту ситуацию министр юстиции, — и за это время не видел ни одного шпиона.

Лекторам ЦК КПСС за лекции денег не платили. Считалось, что это наше партийное поручение. Однако некоторые платили. Военные платили всегда. И однажды мне заплатили в Институте имени Гнесиных.

Я, как обычно, прочел лекцию и собирался домой. Но ко мне подошел мой старый приятель Виктор Кобенко, будущий председатель Литфонда, тогда он был секретарем комсомольской организации института, и позвал в бухгалтерию:

— Мы решили тебе оплатить.

Я стал отказываться.

— У нас пропадают деньги.

Долго меня упрашивать не пришлось.

Каково же было мое удивление, когда бухгалтер вручил мне сумму, равную моему месячному окладу.

— Ты понимаешь, какое дело, — объяснил Виктор. — У нас нет статьи «Расходы на лекции», у нас есть статья «Сольный концерт», ну я тебя и провел по «Сольному концерту».

Сразу же после начала афганской войны из Афганистана стали поступать гробы с убитыми. С каждым месяцем количество привозимых гробов увеличивалось. Нам, лекторам ЦК, стали задавать вопросы по этому поводу.

Однажды меня взяли в оборот в Москве в закрытом научном институте. Я рассказал об этом Зимянину.

— Если уж там начали спрашивать, надо что-то делать, — сказал он.

Ребята в ЦК мне рассказывали, что высокое начальство начало серьезно опасаться роста антивоенных настроений. Выход был один: прекратить отправку гробов в Россию. Но как это объяснить?

Было принято специальное постановление, и внедренные на предприятия кагэбэшники начали распространять слухи о том, что злоумышленники якобы провозят в гробах наркотики и ценный мех. (Такое действительно случалось.) Отдел пропаганды ЦК подготовил статью в «Известиях» о том, что внутри одного из гробов преступники провезли оружие. («Известия» не погрешили против истины, такой случай действительно имел место.)

И я сразу почувствовал изменение настроения. В Тамбове меня забросали вопросами: почему продолжается глумление над телами погибших. Я об этом тоже доложил.

Через месяц ЦК партии принял постановление «О захоронении погибших на специальных кладбищах». Мы, лекторы, объясняли это положение, никаких возражений со стороны аудитории не было.

«Сила нашей печати, — любил говорить секретарь ЦК по пропаганде М. Зимянин, — в том, что мы пишем только правду и нас нельзя упрекнуть во лжи».

В начале восьмидесятых Отдел пропаганды ЦК партии решил запустить очередную фальшивку против США. Тогда только появился СПИД, и было решено обвинить американцев в его распространении.

Началось с того, что кагэбэшники оплатили индийской газете (кажется, «Пэтриот») статью, в которой говорилось о том, что вирус этой болезни якобы был разработан в американской военно-бактериологической лаборатории. Указывалось место лаборатории — маленький городок в штате Мэриленд, там действительно была такая лаборатория. Потом, писалось в газете, в силу каких-то причин, халатность или случай, вирус вырвался из лаборатории. Особо подчеркивалось, что произошло это, скорее всего, «неумышленно».

Через пару недель ими же была оплачена статья в известной своими левыми взглядами английской газете «Индепенденс», где, со ссылкой на статью в «Пэтриот», было рассказано о «случае в Мэриленде».

Через месяц корреспондент одной из советских центральных газет (если память мне не изменяет, «Известий»), добросовестно ссылаясь на «влиятельную английскую газету «Индепенденс» и «другие газеты», написал, что американцы по небрежности выпустили вирус из своей лаборатории. Обвинить «Известия» в клевете было невозможно, ибо они сообщили только о том, о чем было напечатано в других газетах, не добавив от себя ни единого слова по существу дела.

Проводивший совещание заведующий отделом Е. Тяжельников разъяснил:

— Поймать нас за руку невозможно. Однако вы избегайте подробного обсуждения этой темы в аудиториях, где много людей с кандидатской степенью.

Я присутствовал при телефонном разговоре моего приятеля Эдуарда Родкина (тогда он был директором какого-то Центра внешнеполитического сотрудничества) с директором Торговой палаты Е. П. Питоврановым.

Речь шла о делегации, которую Центр направлял в США. За неделю до разговора к Эдуарду обратилась одна из его сотрудниц (имя помню — Татьяна, фамилию — нет) и спросила:

— Если состав делегации будет увеличен на одного человека, вы добавите меня в делегацию?

Эдуард прекрасно знал, что Татьяна была любовницей сына Брежнева, и, естественно, согласился.

Через день ему позвонил Питовранов:

— Мы решили увеличить состав делегации на одного человека. Кого включить — на твое усмотрение, давить на тебя мы не будем.

Прошло еще два дня. Я сидел у Эдуарда в кабинете. Звонок. Питовранов:

— Нашел кого добавить?

Эдуард назвал фамилию Татьяны.

— Ну если ты ее представляешь, мы тебе доверяем. Кстати, я пытался позвонить тебе по вертушке. Оказалось, у тебе вертушки нет.

Вертушка — в те годы особая телефонная правительственная связь, должность, которую занимал Родкин, не давала ему права на вертушку.

— Это плохо, — констатировал Питовранов. — Я распоряжусь, чтобы тебе поставили.

Через неделю у Эдуарда была вертушка.

Отдел пропаганды ЦК партии ежегодно составлял список запрещенных произведений. Иногда было смешно находить среди них такие песни, как «Ленин всегда с нами» или «Наша партия — знамя эпохи». Дело в том, что авторы этих вполне приемлемых для цензуры песен уехали в Израиль.

Среди абсолютно запрещенных были «антисоветские» песни, такие как «Журавли» и блатные «Бублички».

Это было удивительной глупостью.

«Журавли». Антисоветчина? Еще бы!

Но вот только песня эта была написана в 1871 году Алексеем Жемчужниковым, другом и сподвижником Некрасова, одним из создателей Козьмы Пруткова, написана в Германии, и автор, естественно, имеет в виду царскую Россию, потому как другой тогда еще не было. И, формально говоря, приписывать слова «бедность, тоска, угрюмые люди, солнце без силы» Советской России — это-то как раз и означало «распространять сознательную клевету на нашу любимую родину».

Или «Бублички». Никто не удосужился прочитать текст песни.

Разве что только Алексей Максимович Горький мог так гневно обличать хозяев!