Александр Чанцев - Литература 2.0. Страница 124

233

А сюжет более раннего романа Быкова «Оправдание» — о том, что репрессии 1930-х в действительности были способом подготовить «сверхлюдей» из заключенных («сверхстрану должны строить сверхчеловеки» [Быков Д. Оправдание. М.: Вагриус, 2005. С. 65]), — явно связан с идеей эзотерического создания нового человека.

Опубликовано в: НЛО. 2004. № 69. Одну из первых попыток обстоятельно рассмотреть «феномен Мураками», а также рецепцию японской литературы в России наших дней см. в: Касаткина Т. Русский читатель над японским романом // Новый мир. 2001. № 4.

До сих пор едва ли не единичный прорыв — публикация стихотворений китайского политэмигранта-авангардиста Ян Ляня в журнале «Иностранная литература» № 1 за 2004 год в блистательном переводе Ильи Смирнова (который вообще-то переводит в основном древнекитайские тексты). Остальные китайские тексты приходят к нам «опосредованно» — с европейских языков переводятся китайские авторы, живущие в Европе и пишущие на европейских языках.

Со времени публикации статьи ситуация значительным образом не изменилась — выход отдельных памятников корейской литературы в издательстве «Гиперион» (серия «Золотой фонд корейской литературы» пока насчитывает лишь 3 книги) и некоторых других изданий носят буквально случайный характер.

Произведение русской литературы, в котором была бы упомянута Корея, мне вспоминается только одно — повесть Павла Быкова «Бокс» (Быков П. Бокс. М.: Грейта, 2003).

Это название, закрепившееся в российской критике, — результат неправильной транскрипции: Гибсон имел в виду японское слово «айдору» (кумир, культовый персонаж) — кальку с английского «idol». Название этого романа Гибсона — «Idoru» — было передано по-русски как «идору».

Стивенсон Н. Алмазный век, или Букварь для благородных девиц / Пер. с англ. Е. Доброхотовой-Майковой. М.: Издательство ACT; Ермак, 2004. С. 410.

С ментальностью современных китайцев и (южных) корейцев можно познакомиться через их кинематограф, не менее популярный в России в последние годы, чем японский (фильмы китайских режиссеров Чжана Имоу, Чена Кайге, Вонга Карвая и других, корейских — Ким Ки Дука и Пак Чхан Ука). Тем загадочнее тот факт, что наши издатели не испытывают ровным счетом никакого желания инициировать переводы современных китайских и корейских авторов.

Его страноведческие наблюдения см.: Крестовский В. В дальних водах и странах: В 2 т. М.: Век, 2007. О фигуре Крестовского: Алпатов В. Ларец с потерянным ключом: Русские писатели в Японии и о Японии // Ex Libris НЗ. 2005.3 ноября (http://exlibris.ng.ru/kafedra/2005-11–03/3_larets.html).

См.: Чанцев А. Русские вершки и японские корешки [Рец. на кн.: Пильняк Б. Корни японского солнца. Савелли Д. Борис Пильняк в Японии: 1926. М.: Три квадрата, 2004] // НЛО. 2005. № 76.

Исключение составляет Юкио Мисима, которого в 1960-е годы и не переводили.

Примеры таких открытий были, кажется, только в неподцензурной литературе — ср., например, стихотворение Станислава Красовицкого «Когда ученик в пионерском ли галстуке, девочка…» (1957): «Кто знает, быть может — молчат доктора на безлюдье, / стоят в кабинетах шкафы, застекленные твердью,/ в них тонкие жала ракет, серебристых орудий, / самою землей напоенные легкою смертью…»

Группа японских писателей во главе с авангардистом Риити Ёкомицу, объединившихся в 1920–1930-е годы вокруг журнала «Бунгэй дзидай». Под влиянием активных в те годы переводов на японский Пруста и Джойса призывали заменить обычный нарратив техникой «потока сознания», выработать новый язык («объявить войну родному языку», по выражению Ёкомицу) и сосредоточиться на описании внутренних переживаний героев.

Существующий в русском перевод этого названия как «Тысячекрылый журавль» нельзя признать удовлетворительным, так как вместо обозначения традиционного узора на платке-фуросики возникает некий сюрреалистический образ.

Акутагава — писатель первой половины XX века, а Абэ и Кавабата — середины XX века, но все трое пришли к советскому читателю именно в 1960-е годы и поэтому могут быть сопоставлены.

Можно найти и более ранние следы увлечения хайку, хоть и не столь повсеместного: хайку писали В. Брюсов (в сборнике «Сны человечества») и Н. Гумилев («Вот девушка с газельими глазами / Выходит замуж за американца, / Зачем Колумб Америку открыл?»). Хотя у Гумилева более сильны китайские мотивы, см.: Улокина О. Тема Востока в творчестве Н. С. Гумилева (http://www.silverage.ru/poets/ulokina_gumil.html). Мода на Японию, что интересно, приходила тогда в Россию с двух сторон — из Европы (художники-«мирискусники») и даже из самой Японии (русскоязычная работа М. Ямагути «Импрессионизм как господствующее направление японской поэзии» была довольно известна в соответствующих кругах).

Названный по аналогии с танка, этот жанр и по формальным признакам напоминает своего японского прародителя: это медитативный поэтический текст из шести слогов, разделенный на две строчки (3+3 слога либо 2+4).

См., например: Кузьмин Д. Рецепция хайку в русской и американской поэтической традиции // Компаративистика: современная теория и практика. Самара, 2005; Суида Дж. Хайку в Северной Америке / Пер. с англ. Д. Кузьмина // Тритон: Альманах хайку. Вып. 2; см. также блок материалов «Литература в стиле бонсай» в: НЛО. 1999. № 39.

Японская драматургия / Сост. И. Жукова. М.: Искусство, 1998.

Японский театр / Сост. и вступ. ст. Г. Чхартишвили. СПб.: Северо-Запад, 1997.

Современная японская драматургия. М.: Серебряные нити, 2004.

Увлечение дзеном, начавшееся еще в 1970-е годы (ср. в песне Майка Науменко конца 1970-х «Сладкая N» о разговорах в ленинградской богемной компании: «И кто-то, как всегда, гнал мне о тарелках, / И кто-то, как всегда, проповедовал дзен…»), как и кинематографом, относится, пожалуй, к самым первым контактам с японской культурой в СССР в Новейшее время.

Стоит вспомнить только названия тех фильмов, что шли у нас на момент написания этой статьи в 2004 году: японские фильмы «Дзатоити» (в более распространенном, но неправильном написании — «Затойчи», а то и вообще «Запнчи») Такэси Китано и «Проклятие» Такаси Симицу, а также несколько весьма кассовых фильмов о Японии — «Трудности перевода» Софии Копполы, первая часть дилогии «Убить Билла» Квентина Тарантино, «Последний самурай» Эдварда Цвика…

А иногда и вообще роллы вместо того и другого. О дальнейшей «русификации» этого блюда свидетельствует образ «суши „Столичные“» в сатире С. Минаева «Р.А.Б.» (М.: ACT; Астрель, 2009). В этой книге, буквально напичканной японскими аллюзиями (не всегда, кстати, верными — «саёнара» там используется как приветствие, а не прощание…), упоминается еще и «союз корпоративных самураев».

Он же, как известно, Б. Акунин.

«Лимонов — национальный герой… Он — Личность, какой в русской литературе не было и нет» (Могутин Я. 30 интервью. СПб.: Лимбус-пресс, 2001. С. 22).

Голынко-Вольфсон Д. Империя сытых анархистов // НЛО. 2003. № 64. С. 175.

Интервью газете «Комсомольская правда» от 19 октября 1993 г.

По личному опыту могу сказать: обычно японские студенты на вопрос о том, какие произведения Мисимы они читали, вспоминают в большинстве случаев классический «Золотой храм» и достаточно маргинальный для самого Мисимы роман «Музыка» (скорее всего, в силу его эротического содержания — главная героиня никак не может, как она говорит, «услышать музыку», т. е. испытать оргазм).

Более подробно о сюжете Мисима — Лимонов см.: Чанцев А. Бунт красоты. Эстетика Юкио Мисимы и Эдуарда Лимонова. М.: Аграф, 2009.

При этом в различных источниках встречаются разные цифры — так, американский переводчик и биограф Джон Натан, лично знавший Мисиму, приводит другие данные: сорок романов и восемнадцать пьес. Несколько пьес Мисимы уже переведены на русский.